ИЗ ДЕТСТВА

 

   Муха пришла в феврале шестьдесят восьмого, месяца через три после нас с Ежом. К тому времени мы уже кое-чему научились: с закрытыми глазами вязали булинь, понимали, что любое слово Рекса – закон, знали, как обращаться с буссолью, и даже проходили арку на руине в Царицыно слева направо. Но маятником пока не мог пройти даже Моше, который лазил лучше всех.

   Сидели в 3-33 и занимались подготовкой снаряги. Мы с Шотой сматывали тридцатиметровую тросовую лестницу. Шота мотал, а я поворачивал ступеньки туда-сюда, попутно проверяя, не разболтались ли втулки на тросах. Еж сидел на полу и маркировал веревку через колени. Он очень старался сделать красивую марку, поэтому плотно накладывал витки веревки и ни на что не обращал внимания. Барон и Моше наносили мелком выкройку гидрокостюма на большие куски листовой резины, которые нам прислали из Ленинграда. Работа была ответственная. Дохлый сидел на стуле и подозрительно двигал задом из стороны в сторону. Дело в том, что в 3-33 стояли волшебные стулья. Если поёрзать по сидению задом, а потом прикоснуться пальцем к чьему-нибудь лбу, между лбом и пальцем проскакивала искра, сопровождавшаяся чувствительным щелчком. Так что Дохлый, видимо, готовился к атаке. Леха возился с примусами «Турист» в жестяных квадратных коробках, а Наполеон смотрел в окно. Почти у всех у нас тогда были прозвища. Шота и Моше - потому что в зимнем лагере играли в грузинско-еврейскую войну. Ёж – потому что фамилия. Барон был похож на известного персонажа Стругацких. Дохлый был самым худым и больше всех жрал.  А инструктор наш звался Рекс. Потому что – царь. И потому что никого мы не уважали больше, чем его.

   Открылась дверь, и вошел Рекс. За ним шла девочка в необычном платье. Спереди была шнуровка, а на вороте белые кружева. И почему-то я запомнил это на всю жизнь. Не потому что девочка была красива: у нас в группе все девочки были ничего себе! Может быть, дело в глазах? В особой осанке? Не знаю. Нам ведь было по четырнадцать лет, и мы не очень разбирались в причинах и следствиях, но чувствовали безошибочно. Так что влюбились все и сразу.

- Парни, это Надя. Она будет заниматься у нас в секции. Прошу любить и жаловать – сказал Рекс, как бы подтверждая наше решение. Ну, мы ничего другого и не ожидали. Рекс всегда говорил дело. И все принялись любить и жаловать, выражать радость, рассказывать, что к чему, показывать снарягу, угощать мандарином, приглашать в кино, etc. Придумывали, конечно, и прозвища. Предложили несколько на выбор, и она сама решила – Муха.

   Потом были походы, тренировки по скалолазанию в Царицыно и на трамплине, снова походы, занятия во Дворце, вечерние мотания по улицам с разговорами «за вообще», песни в электричках…  И вот уже июнь, первая жара, предэкспедиционная  «прикидка» (кросс – пять километров за двадцать минут, подтянуться тридцать раз, отжаться на пальцах – сто, плюс техника скалолазания), панический страх перед  Китти Лазаревной с ее тонометром и ужасным диагнозом «ФНССС», с которым в экспедицию не брали. А потом июль, кипа плацкартных билетов до Хосты в руках Рекса, огромные яровские рюкзаки по сорок кг весом, битком набитый вагон, тихий стук колес и тихая гитара. Покрепче, парень, вяжи узлы. Простите пехоте. Ищите Аэлиту. Кто бывал в экспедиции, тот поет этот гимн. Фантастика-романтика наверно в этом виновата.

   Мы не понимали, влюбилась ли Муха в кого-нибудь из нас и, если да, то в кого. Итог наших размышлений на эту тему однажды подвел Дядя Коля, который, хотя и был младше остальных на год, жизнь понимал.

- Конечно, и Муха полюбить может, если парень нормальный. А мы что? Мы все…

Дальше шло непечатное слово, которое я здесь приводить не буду. Дядя Коля обычно выражался лапидарно, но ёмко.

   Тем не менее, каждый на что-то надеялся, видимо, представляя себе, как Муха попадает в какую-нибудь передрягу, а он – отважный и красивый – ее благородно спасает.

   Между прочим, насчет передряг мы были спокойны. Там, куда мы ехали, они гарантировались. Наша спелеоэкспедиция проходила на хребте Алек и имела целью первопрохождение одной из глубочайших пещер Союза.  Пещера называлась – «Любителская». Именно так, без мягкого знака. И, конечно, не в честь колбасы, а потому, что недалеко от входа стоял огромный бук, на котором красовалась вырезанная кинжалом надпись: «Здесь был В.Грайр С. – большой любител Кавказских горы».

    И вот, во время одного из подземных выходов (задача – дотянуть телефонный провод от начала Каньона до дна «Колодца с бревном») сбылась мечта идиота. Не раз пережитое во сне приключение со спасением Мухи  от какой-нибудь опасности медленно и неотвратимо стало превращаться в реальность. Причем реальность эта была куда неприятнее любого вымысла.

   Я стоял в распоре над жерлом «Колодца с бревном», упираясь спиной в одну стенку, а ногами в другую – позиция достаточно шаткая, учитывая, что стенки гладкие и скользкие. Подо мной колодец расширялся и где-то там, в темноте, на глубине пятиэтажного дома превращался в круглый зал с озером на дне. Озера я, впрочем, не видел.  Зато я видел Муху, которая двумя метрами ниже меня покачивалась в пустоте на ступеньке той самой лестницы, что мы в свое время ремонтировали. Висела она там уже второй час, потому что, несмотря на все мои уговоры, боялась сделать следующий шаг. Снаряжение в этом месте висело так, что для выхода на край колодца нужно было раскачаться на лестнице и,  спрыгнув с  нее, расклиниться в жерле. Именно на это Муха решиться не могла. Почему? А страшно! Конечно, я жестко страховал ее сверху основной веревкой и, в случае чего, она бы никуда не делась, но страх – штука иррациональная. Мы-то работали в этом колодце много раз и уже привыкли, а девочки туда пока не лазили. Судорожно вцепившись в ступеньку побелевшими руками, Муха смотрела на меня снизу глазами, полными слез, и было самое время превращаться в отважного спасителя. Не тут-то было. Я  просто не мог придумать, что делать дальше. Дотянуться до Мухи или хотя бы вытащить ее на веревке было практически невозможно, потому что я, между нами говоря, торчал там безо всякой страховки и в случае срыва летел бы прямо на дно колодца метров двадцать пять – гарантированный копец. То есть сначала-то я стоял в Каньоне и страховал оттуда, но когда выяснилось, что Муха застряла, пришлось, отстегнувшись от шлямбурного крюка, распереться над колодцем. Что же делать? Мы под землей одни. Нас послали вдвоем тянуть телефонную линию. Остальные на поверхности в базовом лагере. Попробовать связаться с ними по телефону? Но я не смогу дотянуться до кабеля: специально вешал его так, чтобы он не мешал лазить. А если бы и смог… Спасаловке идти до нас часов пять. Столько Муха не продержится. Она уже сейчас близка к состоянию «созрел – падай». Итак, какие у нас варианты? Спустить ее обратно на дно колодца? Плохо. На новый подъем не хватит сил, а внизу – холодный водопад. Замерзнет. Подтянуть к себе лестницу? Не получится. Для этого надо прекратить страховать, потому что у меня всего две руки. Вернуться в Каньон на краю колодца и тянуть оттуда? Тоже плохо. Во-первых, будет слишком большое трение, во-вторых, когда она перестанет меня видеть, испугается еще больше. Черт знает, что тогда будет. Или так: резко дернуть, сорвать ее с лестницы, а потом попытаться вытащить за веревку? А если сил не хватит? И ведь, скорее всего не хватит. Да и стою я тут не слишком устойчиво – разобьемся оба. Значит, остается продолжать уговаривать.

- Мух, ну давай попробуем еще раз. Раскачайся посильнее, а потом толкнись и попробуй попасть задом вон на ту полочку. А я тебя пострахую.

- Не могу!

- Хорошо. Тогда отпусти левую руку…

- Не могу. Она затекла, не могу отпустить ступеньку!

- Ну, Мух!

- Не могу.

- ….

- Не могу….

И она действительно не могла – теперь уже не из-за страха, а потому что очень устала.

   Так прошло еще часа полтора и стало понятно, что дело совсем плохо. Мы, мокрые насквозь, почти без страховки болтаемся в колодце под ледяной водой уже больше трех часов, под нами двадцать пять метров пустоты, а температура воздуха, между прочим, плюс шесть. И конца этому не видно.

   Как это обычно и бывает, выход все-таки нашелся. Я жестко закрепил страховку и кое-как перебрался на лестницу (та еще акробатика). Находиться на одной лестнице вдвоем категорически запрещается, но вариантов не было. Потом я оторвал руки Мухи от ступенек, вытолкнул ее на заветную полочку и прыгнул следом.

   …Мы стояли в Каньоне на краю колодца, крепко обнявшись, и никак не могли отпустить друг друга.  Может, потому, что Каньон имел ширину всего сантиметров сорок, и там просто не было места. Или потому, что мы впервые в жизни поняли, что значит быть по-настоящему нужным другому человеку. Никаких «любовных» мыслей не возникало в принципе. Мы были друзьями и верили, что это на всю жизнь. Муха тихонько всхлипывала, потом  успокоилась. Я взял ее за руку, и мы очень медленно – боком, приставным шагом стали продираться вверх по узкой щели Каньона.  Перед шкуродером, наконец, расцепили руки, потому что там можно было лезть только по одному: ложишься на живот и ползешь по пятидесятиметровому ходу высотой сантиметров сорок, заполненному на треть жидкой глиной. Впрочем, налегке это совсем не трудно. Другое дело с двумя тяжелыми трансмешками или с катушкой телефонного провода. Мы почти не разговаривали, только по необходимости на вертикалях. Не было ни сил, ни эмоций.

- Страховка готова?

- Готова!

- Пошел!

- Понял!

 «Пошел-понял» - в мужском роде - кричали и девочки, потому что порядок есть порядок, и все команды должны быть понятны, а слышно в колодцах плохо.

 - Маршрут окончен. Это уже без крика, на краю входного тридцатипятиметрового колодца, потому что зачем кричать, если стоишь совсем рядом и можно даже тихонько погладить ее по щеке? Нет. Совершенно невозможно. Никак.

   Молча, не глядя друг на друга, но все еще держась за руки, мы дошли до лагеря, поели и разошлись по палаткам. Дальше все было обычно, как всегда. Оказалось, что ощущение абсолютной нужности друг другу – чувство, которое в пятнадцать лет трудно нести долго.

   Я так и не знаю, в кого была влюблена Муха.

   Какая теперь разница?