ХИРУРГИЯ                                                                                              

  

Новокаин был налит в баночку из-под майонеза. Профессор был уже не молод. Слегка дрожащей рукой он набирал раствор в двадцатиграммовый стеклянный шприц с очень длинной толстой иглой.

Я сидел в кресле с открытым ртом и почти не боялся. Я уже знал слово «тонзилэктомия», но не вполне представлял, что меня ждет. Когда мне крепко привязали руки к подлокотникам белыми салфетками, я слегка удивился, но мама, стоявшая рядом в белом халате, ободряюще улыбнулась, и я успокоился. Было даже интересно, потому что уже тогда я хотел быть хирургом. В операционной было тихо и почти темно: горела только направленная на меня лампа, излучавшая душное тепло.

- Ну-с, поехали - сказал профессор и придвинулся ко мне, закрыв левый глаз зеркалом с дыркой. Страшно все еще не было. Профессор вставил иглу мне в рот и сделал движение, как при штыковой атаке. Я ждал чего-то другого, потому что в течение последней недели мама всячески внушала мне, что больно не будет, а я верил. Больно было. Еще как! Пришлось заорать. Мой крик ни на кого впечатления не произвел. Игла по-прежнему упиралась мне в горло, а миндалина стала стремительно увеличиваться. Я решил, что не хочу, не хочу, не хочу никакой тонзилэктомии!!! Стал вырываться и тут же понял, для чего были нужны белые салфетки. Как же так?! Меня предали! А мама?! Но мама стояла рядом и делала вид, что все так и должно быть!

   От новокаина миндалины раздулись настолько, что заполняли собой все горло. Стало трудно дышать. Я подумал, что если сейчас убегу, все равно с такими огромными миндалинами жить невозможно. Ладно, пусть удаляют, раз так, решил я.

Профессор положил, наконец, шприц и взял какие-то щипцы с овальными дырчатыми концами (теперь, спустя пятьдесят пять лет, я помню это совершенно отчетливо и понимаю – то был зажим Люэра). Он засунул эту штуку мне в горло, сжал, повернул, дернул и оторвал там внутри кусок меня! Тут я начал орать по-настоящему.

Профессор бросил окровавленный  кусок меня в лоток и полез за следующим. Кусков было много. Операция шла минут сорок, и теперь в операционной вовсе не было тихо, потому что все это время я орал так, что двери выгибались наружу. Когда все закончилось, профессор выглядел не лучше меня. Он был бледен, руки тряслись, шапочка съехала на бок, обнажив влажный веснушчатый череп, а окровавленная маска свисала с подбородка, как отвисшая челюсть. Когда профессор, шатаясь,  поднялся с вертящейся железной табуретки, мама подошла к нему и попыталась засунуть в карман его халата какой-то конверт. Профессор ловко увернулся. Мама зашла с другой стороны и повторила попытку, но опять ничего не получилось. Мама говорила:

- Но ведь мы так вам благодарны!

Профессор говорил:

- Я у врачей денег не беру! Я вообще денег не беру!

Мама говорила:

- Но ведь вы старались!

Профессор говорил:

- Я всегда стараюсь!

Так они кружили по операционной, и это было похоже на какой-то сумасшедший вальс, на сцену из фильма «Золушка», где танцевали, взявшись за руки, старички с тонкими ножками в широченных панталонах.

   Потом несколько дней очень болело горло. Даже традиционное мороженое, которое в те годы обязательно давали детям после тонзилэктомии, радости не доставляло. Как «блатной», я лежал в отдельной палате. Взрослые больные из соседних отделений приходили на экскурсию, чтобы посмотреть, кто это так громко орал. Они становились на цыпочки перед дверью и сосредоточенно, с каким-то даже суеверным ужасом, разглядывали меня поверх замазанного жидкой белой краской дверного стекла. Самое обидное состояло в том, что, как оказалось, полностью удалить миндалины так и не удалось. Мучившие меня ангины, правда, на этом прекратились.

   Через сорок лет, после очередного ремонта, отделение грудной хирургии поменялось местами с отоларингологией. Мы переехали на их этаж, а «лорики» на наш. И в той палате, где я лежал после операции, сделали мой кабинет. Круг замкнулся.

   Но это еще не конец истории. В ЛОР-отделении работал сын того профессора. Мы были в хороших отношениях. Я консультировал его больных, он – моих. Однажды у меня заболело горло, и я решил обратиться к коллеге. Я сел в кресло, он закрыл левый глаз зеркалом с дыркой и…

- Это кто ж вам так лихо миндалины удалял?  - спросил доктор, заглянув мне в рот.

- Ваш папа! – ответил я честно.